Тропа Брюс – описание путешествия по Тропе Брюс

На тропе у . Брюс Трейл – Передовой – 2020

Если вы планируете провести какое-то время на севере границы или уже проживаете там и ищете тропу, которая выходит за рамки обычной тропы, вам не нужно искать дальше. Проходя через сердце Южного и Центрального Онтарио, существует тропа, посвященная не только любви к активному отдыху, но и душевному сохранению наших природных пространств. Брюс Трейл считается одной из лучших систем маршрутов в Северной Америке.

Еще в 1960 году у Раймонда Лоуэса было видение пешеходной дорожки, которая охватит Ниагарский откос, колючую скалу и деревья, проложенные через сердце этой великой провинции. Это была нелегкая задача, но с помощью нескольких преданных людей тропа медленно прокладывалась. Поскольку приблизительно половина пути пересекает частную землю, беседа с землевладельцами и помощь им в том, чтобы увидеть это видение, заняли время. Тропа росла, километр за километром. Наконец, в 1967 году была официально открыта тропа Брюса, и в настоящее время она является самой старой и самой длинной непрерывной тропой в Канаде.

Протяженность от южного конца в Ниагаре, где находится несравненный водопад, до северного конечного пункта в Тобермори, на оконечности полуострова Брюс, известного своим подводным плаванием, длина главной тропы составляет 850 км с дополнительными 250 км боковых трасс. , Как можно подозревать, тропа проходит через некоторые замечательные районы Онтарио, что дает вам широкие возможности познакомиться с другими достопримечательностями провинции, что делает этот район популярным местом отдыха.

Поверхность Bruce Trail варьируется от щебня и гравия до корней и покрытых камнями областей, где ваши навыки скремблирования вступают в игру. Есть даже несколько променадов через ручьи или чувствительные области. Потоки, водопады и известняковые скалы являются дополнительными бонусами к вашему путешествию по этому пышному лесу, а некоторые районы предлагают шанс для отличного скалолазания, если у вас есть необходимые навыки и оборудование.

В зависимости от выбранного участка тропы, заповедники и места для парковки не слишком далеко, и, конечно же, вы можете приобрести различные карты, в том числе полное руководство по всему маршруту Брюса. Многие участки тропы представляют собой более мелкие петли сзади и сзади, которые соединяются с тропами сохранения, поэтому вы можете легко адаптировать свой день соответственно. Во многих из моих посещений я встречал не только других бегунов на тропе, но и много семей, молодых и старых, наслаждающихся прогулкой в ​​лесу.

То, что многие люди могут не понять с самого начала, это то, что в этой системе следов есть гораздо больше, чем то, что видно на поверхности. Сохранение является главным в умах тех, кто заботится об этих следах. Девять Клубов Следа Брюса каждый поддерживает и управляет частью следа. Ассоциация Брюса Трейла, насчитывающая более 800 активных волонтеров и 8 400 членов, имеет честь помогать стольким людям, которые посвятили себя сохранению наших открытых пространств. Эта тропа даже была названа Всемирным биосферным заповедником ЮНЕСКО в 1990 году, одним из 12 таких заповедников в Канаде. По оценкам Ассоциации Брюса Трейла, каждый год на тропу приходит более 400 000 человек, и каждый из нас должен обеспечить ее доступность для тех, кто посещает нас.

Популярным и живописным участком тропы является петля длиной около 13,5 км, которая проходит между мысом Рэттлснейк и Кроуфорд-Лейк, двумя заповедными зонами, которые я призываю всех посетить, до которых легко добраться из Милтона, Онтарио. Ратлснейк-Пойнт также является популярным местом для скалолазов, а Кроуфорд-Лейк – место очень точно воссозданной ирокезской деревни 15-го века. Вы можете войти в любой парк. Вход – 4 доллара на человека, который также покрывает второй парк. Возьмите карту в доме у ворот Гремучей змеи или в центре посетителей Кроуфорд-Лейк, если вы идете по тропе в обратном направлении.

Этот конкретный отрезок тропы действительно представляет собой комбинацию трасс, где вы будете чередоваться между боковыми тропами заповедника и основным маршрутом Брюса. Вы узнаете, когда будете на главной тропе Брюса, так как она отмечена белыми пятнами, а тропы сохранения имеют цветовую кодировку с различными другими цветами для обозначения ряда более мелких петель. Большая часть этой тропы пролегает через сосновые и еловые леса, участки из бука, клена, березы и дуба, а также несколько более сложных участков, включая крутые подъемы и скалистую схватку или два.

Этот маршрут считается «промежуточным» по сложности, если рассматривать его с точки зрения пешего туризма, время в пути от четырех до четырех с половиной часов. Это зависит от скорости ходьбы, поэтому оцените свое время соответственно.Вдоль тропы есть несколько смотровых площадок, поэтому, если вы не просто тратите время, остановитесь и наслаждайтесь окружающими вас пейзажами. Спуск в каньон Нассагавейя приведет вас к заболоченной местности, где расположен дощатый настил и небольшой деревянный мост для защиты экологически чувствительной зоны (и вашей обуви). Подъем или два на несколько более крутой грунт заставляет ваш пульс работать немного быстрее, но не забудьте потратить время на подъем или опускание обнажений скалы на тропе, поскольку они могут быть скользкими из-за влажности и мха. Если вы направляетесь из Ратлснейк в Кроуфорд-Лейк, то на полпути в каньоне вы сможете отдохнуть, так как здесь есть хорошая уборная и место, где можно перекусить, если вы не упаковали свой обед.

Бегущие по тропам найдут еще один интересный участок тропы в Спенсерском ущелье / заповеднике Уэбстерс Фоллс, расположенном в регионе Гамильтон / Дандас. С точки зрения пешего туризма этот маршрут считается промежуточным, в основном из-за его длины в 10–12 км по сравнению с рельефом. Этот маршрут в основном плоский, с несколькими холмами и крутой лестницей, по которой можно спуститься на дно водопада Вебстера. Большая часть тропы проходит по главной тропе Брюса, а также по нескольким боковым тропам заповедника. Бонус к этой области лежит не только на самой тропе, но и на двух водопадах, которые вы можете увидеть, занимаясь любимым делом. Услышав их до того, как вы их увидите, и водопады Вебстера (водопад с завесой) и водопады Тьюс (ленточный водопад) – это новые точки остановки. Интересным примечанием является то, что водопад Тьюс в 41 метр всего на несколько метров ниже Ниагарского водопада.

Учитывая непростую местность, это будет область, где вы сможете выбраться и действительно полететь, если будете склонны. Однако в некоторых местах следует соблюдать осторожность, так как трасса обмотана очень близко к краю откоса, поэтому при приближении замедляйте движение. Как всегда, соберите много жидкости и закусок, так как здесь нет никаких удобств, кроме умывальных комнат, расположенных у входа в Спенсерское ущелье.

Для получения дополнительной информации о любой из областей троп, на которые есть ссылки, звоните 1-800-665-HIKE или зайдите на www.brucetrail.org. На сайте Torontohiking.com есть дорожные карты с информацией о том, как добраться до указателей маршрута, а также подробные описания маршрутов от точки GPS к точке.

Джон Уокен – независимый автор из Онтарио, Канада.

Chatwin Bruce – Брюс Чатвин – Тропы Песен (1987)

99 Пожалуйста дождитесь своей очереди, идёт подготовка вашей ссылки для скачивания.

Скачивание начинается. Если скачивание не началось автоматически, пожалуйста нажмите на эту ссылку.

Описание книги “Брюс Чатвин – Тропы Песен (1987)”

Описание и краткое содержание “Брюс Чатвин – Тропы Песен (1987)” читать бесплатно онлайн.

Ранее прославившийся своим эссеистическим трэвелогом-исследованием «В Патагонии», в «Тропах песен» Брюс Чатвин предпринимает путешествие внутрь еще одной мистерии, но уже на другом конце земли — во внутренней Австралии аборигенов.

В Алис-Спрингс — сплошной сетке из выжженных солнцем улиц, где мужчины в длинных белых носках безостановочно вылезали из «лендкрузеров» и залезали обратно, — я повстречался с русским, который наносил на карту священные места аборигенов.

Звали его Аркадий Волчок. Он оказался гражданином Австралии. Ему было тридцать три года.

Его отец, Иван Волчок, казак из станицы под Ростовом-на-Дону, в 1942 году был схвачен и погружен в вагон поезда вместе с другими остарбайтерами, которых должны были угнать в Германию для работы на немецких заводах. Однажды ночью, проезжая по Украине, он выпрыгнул из скотного вагона и упал в подсолнуховое поле. Солдаты в серой униформе охотились за ним, прочесывая вдоль и поперек длинные ряды подсолнухов, но ему удалось улизнуть. В каких-то других краях, затерявшись меж крушащими друг друга армиями, он повстречал девушку из Киева и женился на ней. Вдвоем они сумели добраться до глухих пригородов Аделаиды, где Иван завел водочный ларек и зачал трех крепких сыновей.

Младшим из этих сыновей был Аркадий.

Темперамент Аркадия нисколько не располагал его к жизни в неразберихе англосаксонского пригорода или же к какой-нибудь скучной работе. У него было плосковатое лицо и нежная улыбка, и по слепящим австралийским просторам он передвигался с легкостью своих вольнолюбивых предков.

У него были соломенные волосы, густые и прямые. Губы растрескались от зноя. В отличие от многих белых австралийцев на Равнине, губы у него не были втянуты внутрь и он не глотал слова. Он очень по-русски раскатывал звук «р». Лишь подойдя к нему совсем близко, ты замечал, какая у него крупная кость.

Он рассказал мне, что был женат, что у него шестилетняя дочь. Но, предпочтя одиночество хаосу домашнего быта, он уже давно не жил с женой. У него не было почти никакого имущества, кроме клавесина и полки с книгами.

Он неутомимо странствовал по бушу. Ему ничего не стоило отправиться на прогулку длиной в полторы сотни километров, прихватив с собой лишь флягу с водой. Потом он возвращался домой, прятался от жары и света, задергивал шторы и играл на своем клавесине что-нибудь из Букстехуде и Баха. Их упорядоченные секвенции, говорил он, очень согласуются с устройством центрально-австралийского ландшафта.

Ни отец, ни мать Аркадия не прочли в своей жизни ни одной книги на английском языке. Он порадовал их, получив диплом с отличием в Аделаидском университете, где изучал историю и философию, а огорчил — уехав работать школьным учителем в поселение аборигенов в провинции Уолбири, к северу от Алис-Спрингс.

Ему нравились аборигены. Ему нравилась их выдержка и упорство, их искусность в обхождении с белым человеком. Он овладел или наполовину овладел — парой их языков и поразился интеллектуальной мощи этих народностей, их необычайно цепкой памяти и их способности и воле к выживанию. Он уверял, что аборигены — отнюдь не вымирающая раса, хотя им действительно требуется помощь, причем срочная, чтобы сбросить с них ярмо правительства и горнодобывающих компаний.

Именно в пору своего учительства Аркадий и узнал о том лабиринте невидимых троп, которые опутывают всю Австралию и что известны европейцам как «Маршруты Сновидений», или «Тропы Песен»; сами аборигены называют эти дороги «Следами Предков», или «Путем Закона».

Туземные мифы о сотворении мира рассказывают о легендарных существах-тотемах, которые во Время Сновидений скитались по всему континенту, выпевая имена всего сущего, встречавшегося им по пути, — птиц, зверей, растений, скал, источников, — и благодаря этому пению мир обретал существование.

Аркадия так потрясла красота этих представлений, что он принялся записывать все, что видел или слышал, — не для публикации, а просто для удовлетворения собственного любопытства. Поначалу старейшины уолбири смотрели на него с подозрением и уклончиво отвечали на вопросы. Но потом, когда он завоевал их доверие, они стали приглашать его на свои самые тайные церемонии и сами знакомили его со своими песнями.

Читайте также:  Едем через Канаду на поезде

Однажды из Канберры приехал один антрополог, изучавший систему землепользования у уолбири. Этот завистливый ученый презрел дружбу Аркадия с аборигенами, вытянул из него информацию и немедленно выдал секрет, который обещал хранить. «Русский», возмущенный последовавшим за этим скандалом, бросил работу и отправился путешествовать за границу.

Он видел буддистские храмы Явы, сидел вместе с садху на гатах в Бенаресе, курил гашиш в Кабуле и работал в кибуце. По припорошенному снегом афинскому Акрополю кроме него бродила только одна туристка — молодая гречанка из Сиднея.

Они путешествовали по Италии и стали любовниками, а в Париже решили пожениться.

Аркадий, выросший в стране, где не было «ничего», всю жизнь мечтал увидеть памятники западной цивилизации. Он влюбился. Была весна. Европа должна была показаться ему изумительной. Но, к его собственному огорчению, она показалась ему вялой.

В Австралии Аркадию часто приходилось защищать аборигенов от людей, которые презирали их и считали пьяницами и невежественными дикарями; и бывали времена, когда, глядя на безнадежную убогость лагеря уолбири, он и сам готов был с ними согласиться и признать, что его профессия и помощь чернокожим — или добровольное потакание собственным слабостям, или пустая трата времени.

Теперь же, в Европе с ее тупым материализмом, его «старики» показались Аркадию куда мудрее и глубокомысленнее, чем когда-либо. Он отправился в контору «Куантас» [1] и купил два билета на родину. Шесть недель спустя он женился в Сиднее, а потом привез жену с собой в Алис-Спрингс.

Жена говорила, что мечтает жить в Центральной Австралии. Приехав туда, она сказала, что обожает здешнюю жизнь. Но прожив всего одно лето в домике под жестяной крышей, раскалявшемся как печка, супруги начали отдаляться друг от друга.

Закон о земельном праве наделял аборигенов-«хозяев» юридическим правом собственности на их страну — при условии, что они не будут ее занимать; и работа, которую придумал себе Аркадий, состояла в переводе «племенного закона» на язык Закона Короны.

Никто лучше него не знал, что «идиллическая» пора охоты и собирательства — если ее и в самом деле можно считать идиллической — закончилась. Единственное, что еще можно было сделать для аборигенов, — это сохранить за ними самую главную свободу: свободу жить в нищете, или, как он более тактично выразился, сохранить за ними пространство, где они могли бы жить в нищете, если они того желают.

Теперь, живя бобылем, он предпочитал проводить большую часть времени, бродя по бушу. Когда он все-таки возвращался в город, то работал в заброшенном печатном цеху, где из станков еще торчали рулоны старой газетной бумаги, а полоски Аркадиевых аэрофотоснимков покрывали обшарпанные белые стены, будто костяшки домино.

Одна последовательность кадров показывала полоску земли длиной в четыреста пятьдесят километров, бегущую почти строго на север. Предполагалось, что именно по этому участку пройдет новая линия железной дороги, которая свяжет Алис с Дарвином.

Эта линия, рассказывал мне Аркадий, должна была стать последним большим железнодорожным отрезком в Австралии — и вдобавок лучшим, как утверждал главный инженер строительства, железнодорожник старой школы.

Этот инженер уже почти достиг пенсионного возраста, к тому же его заботила посмертная репутация. Особенно он стремился избежать скандала вроде тех, что поднимались всякий раз, как очередная горнодобывающая компания завозила свое оборудование на территории аборигенов. Поэтому, пообещав не разрушать ни одного священного места туземцев, он поручил их представителям снабдить его землемерной съемкой местности.

Работа Аркадия заключалась в том, чтобы установить «исконных землевладельцев», провести их по их бывшим охотничьим угодьям, даже если они теперь принадлежали скотоводческим компаниям, и упросить их подробно рассказать, какая скала, какое болото, какой эвкалипт-призрак сотворены их предками, героями из Времени Сновидений.

Он уже начертил карту 225-километрового участка от Алис до станции Миддл-Бор. Оставалось сделать еще столько же.

— Я предупреждал инженера, что он немного погорячился, — сказал Аркадий. — Но так уж он захотел.

— А почему погорячился? — спросил я.

— Ну, потому что, если поглядеть на это их глазами, — усмехнулся Аркадий, — то вся треклятая Австралия — сплошь священное место.

— Объясни, — попросил я.

Он уже собирался пуститься в объяснения, но тут вошла аборигенка с кипой газет. Это была секретарша — гибкая коричневая девушка в коричневом вязаном платье. Она улыбнулась и сказала: «Привет, Арк!», но, завидев незнакомца, сразу перестала улыбаться.

Тропа Брюс – описание путешествия по Тропе Брюс

Брюс Чатвин В Патагонии / Перев. с англ. Ксении Голубович; Тропы песен / Перев. с англ. Татьяны Азаркович. — М.: Логос, 2006

Он родился в мае 1940 года в Шеффилде, Великобритания. В 1958 году окончил Марлборо-колледж и переехал в Лондон, где устроился работать грузчиком в аукционный дом Сотби. Но вскоре, благодаря незаурядному таланту к экспертной оценке, возглавил отдел по импрессионизму, став самым молодым начальником за всю историю предприятия. Дальнейшему развитию его карьеры помешала внезапная и почти полная слепота. Вняв совету врача, герой перестает рассматривать предметы искусства с близкого расстояния и обращает взор к горизонту — он уезжает в Судан. И прозревает уже в аэропорту. По возвращении из Африки (1966) путешественник увольняется из Сотбис, поступает в Эдинбургский университет на отделение антропологии (диплом он так и не напишет). А в 1972-м становится корреспондентом “Санди таймс” и в этом качестве, узаконив любовь к перемене мест, объезжает почти весь мир. Он побывал в Алжире, Индии, Афганистане, Китае, Австралии, Латинской Америке. Друзья рассказывают о его редкой способности располагать к себе людей, благодаря чему он умудрялся оказываться там, куда чужаку вход если не заказан, то труднодоступен. Так, он не раз присутствовал на советах старейшин индейских племен, посещал недоступные для иностранцев территории Китая или, например, получил советскую визу и приехал в Союз, чтобы взять интервью у Надежды Мандельштам… Жизненная тропа нашего героя оборвалась во Франции, в Ницце, — в 1989 году он умер от СПИДа. Незадолго до смерти он совершил последнее путешествие — на этот раз в Грецию, и там принял православие. Заупокойная служба состоялась в греческой православной церкви Лондона на Moscow Road в тот самый день, когда была обнародована фетва против близкого друга “кочевника”, писателя Салмана Рушди.

Все вышеизложенное не художественный вымысел, хотя указанных фактов хватило бы на несколько приключенческих романов, — это реальная биография знаменитого английского писателя и путешественника Брюса Чатвина. Автор романов “Наместник Оюда” ( 1980), “На темной горе” ( 1982) и т. д., путевых заметок “В Патагонии” (1977), “Возвращение в Патагонию” (1985), “Тропы песен” (1987) и др., лауреат нескольких литературных премий, Чатвин стал известен широкому российскому читателю лишь несколько лет назад. В 2005 году “ИЛ” (№ 4) опубликовала его роман “Утц” о страсти к коллекционированию. И вот недавно издательство “Логос” выпустило две книги путевых заметок писателя: “В Патагонии” и “Тропы песен”.

“В Патагонии” — первая книга Чатвина, после выхода которой он, что называется, проснулся знаменитым. Это сборник этнографических очерков, сделанных во время путешествия по Южной Америке, или… новелл по мотивам этого путешествия. Отделить правду от вымысла, то есть разобраться в том, чем в большей степени является книга — фикшн или нон-фикшн, беллетристикой или документом — задача непростая (и, заметим, неразрешимая). Многие люди, узнававшие себя в персонажах чатвиновских “трэвелогов” (путевых дневников), обвиняли писателя во лжи и искажении фактов. На что он отвечал: я не увлекаюсь полуправдой, я пишу правду, а потом присочиняю половину. Как бы то ни было, именно коктейль из реальных событий, щедро сдобренный плодами богатой авторской фантазии, делает путевые заметки особенно интересными для обычного читателя. Чего стоит зачин, описание повода (даже если в нем нет ни слова правды), толкнувшего путешественника отправиться в Патагонию. На серванте в доме бабушки повествователя хранился кусочек “шкуры бронтозавра”. Со временем доисторический реликт исчез, но “я по-прежнему интересовался Патагонией”. Детский интерес и воплотился позже во взрослую поездку “по следам динозавров”.

Чатвин прошел Аргентину пешком в одиночестве или в случайной компании, проехал на поездах и попутках. И привез оттуда воспоминания об отдельных людях и их историях, пейзажные зарисовки. Так сложилась книга, в которой каждая главка — рассказ с собственным сюжетом. А все вместе — Патагония, настоящее которой, по Чатвину, сосредоточено в прошлом, тождественно ему, между ними нет дистанции. В каждом населенном пункте путешественнику встречался проводник — человек, связанный с событиями далекого и очень далекого прошлого; в них участвовал он сам или его сосед, отец, дед, прадед и т. д. В книге практически нет актуальной информации: подробного описания городов, кварталов и прочего — за такими подробностями лучше обращаться к справочникам и путеводителям, — но есть то, что принято называть атмосферой или духом места. И уловив его, писатель умудряется разглядеть неожиданное: “Город [Буэнос-Айрес. — Е. Т .] постоянно напоминал мне о России: машины тайной полиции с торчащими антеннами, широкобедрые женщины, которые лижут мороженое в пыльных парках, и такие же подавляющие монументы, такая же картонная архитектура, такие же проспекты, которые, не будучи прямыми, создают иллюзию бесконечного пространства и ведут в никуда. Скорее царская, а не советская Россия, Россия с ее продажными чиновниками, прижимистыми кулаками, Россия, которая закупает продукты за границей, а российские помещики с подозрением косятся на Европу. Так я и сказал одному своему другу. Многие так говорят, ответил он. В прошлом году одна старая белая émigr é e приехала к нам в загородный дом и невероятно разволновалась, захотела зайти в каждую комнату, мы поднялись на чердак, и она воскликнула: ▒Ах! Я так и знала! Это запах моего детства”.

Чатвин передвигается по Патагонии по “тропам беззакония”, идет по следам эмигрантов — гангстеров, аферистов, авантюристов разного рода и племени. Одни оказались в Южной Америке, спасаясь от правосудия Старого Света, другие жаждали наживы, третьи — приключений. Кого-то (но таких “В Патагонии” меньшинство) занес сюда вихрь исторических катаклизмов на их родине. Чатвин рассказывает о банде Буча Кэссиди, наводившей страх на банкиров обеих Америк; о моряке Чарльзе Милворде, провернувшем не одну аферу, но так и не нарушившем данное отцу обещание не воровать; о чудаках, самостоятельно провозглашавших себя королями Патагонии; о загадочной и зловещей секте “Brujeria”, которая “существует для того, чтобы наносить вред обычным людям”. Чатвин не только пересказывает (или выдумывает), но и делает собственные открытия и предположения — находит “прототип” шекспировского Калибана в местной легенде о великанах индейского племени теуэльче, “чья сила, рост и оглушительные голоса мешали разглядеть присущую им мягкость нрава”, а в птицах, обитающих на Огненной Земле, “признает” альбатроса из “Сказания о Старом Мореходе” Колриджа. Сюжет поэмы Колриджа писатель возводит к событиям конца XVI века, когда английский мореплаватель Джон Дэвис на корабле “Дезайр” отправился к Южному морю. На одном из островов моряки забили двадцать тысяч пингвинов и поместили засоленные туши в трюм. В тушах завелся “мерзейший червь”, который “поедал все за исключением железа” и едва не погубил команду. “Вот что общего между Джоном Дэвисом и Мореходом Колриджа: плавание к Черному Югу, убийство птицы — или птиц, наказание за этим последовавшее, дрейф через тропики, гниение корабля, проклятие умирающих”.

Читайте также:  Канада - карта, достопримечательности, интересные факты

Путешествуя в поисках чего-то, каким-либо образом связанного с семейной легендой о родственнике, якобы нашедшем доисторическое животное и приславшем бабушке писателя лоскут диковинной шкуры, Чатвин собирает не факты, но истории сродни той, что побудила его отправиться сюда, — предания.

В “Тропах песен”, появившихся через десятилетие после “Патагонии”, неутомимый путешественник странствует по Австралии, проверяя гипотезу, будто бы обыкновение некоторых племен кочевать было первопричиной истории. Австралию он выбрал, зная, что для аборигенов — кочевье, движение — действие сакральное: “Я даже не могу вспомнить, когда именно впервые услышал это выражение — “Обход” (Walkabout). И все же откуда-то у меня взялся этот образ: вот “ручные” чернокожие, которые сегодня мирно и счастливо трудятся на скотоводческой станции, а завтра, не сказав никому и безо всякой причины, сматывают удочки и исчезают в голубых просторах, а потом как ни в чем не бывало возвращаются обратно”. К примеру, по-индейским верованиям, мир сотворен первопредками во Время Сновидений (в период, соответствующий описываемому в первых двух главах Книги Бытия), которые блуждали по земле, воспевали ее и тем самым творили окружающую реальность. Согласно этим представлениям земля не существует, пока ее не увидишь и не “пропоешь”. Вся поверхность Австралии покрыта сеткой подобных “песенных троп”. Абориген регулярно отправляется в “Обход” по одной из них, пропевает строфы, сложенные прародителем — тотемом племени, “тем самым заново совершая Творение”.

Эта книга, написанная за два года до смерти автора, читается как апология путешествия и теоретическое обоснование чатвиновского бесконечного кочевания с континента на континент: только мир, увиденный и затем “пропетый”, существует и существует именно таким, каким его увидел и запомнил наблюдатель. Что, в конечном счете, сводит на нет противоречие между выдумкой и правдой. “Я увидел это так!” — мог бы ответить писатель своим недоброжелателям. За проложенную и так мелодично, с тончайшими переливами и многоголосием, пропетую тропу, читатель может быть благодарен Брюсу Чатвину.

Chatwin Bruce – Брюс Чатвин – Тропы Песен (1987)

Иногда я слышал, как мои бабушки обсуждают злосчастные судьбы этих родственников; и бабушка Рут обнимала меня, словно хотела оградить меня от желания последовать по их стопам. Однако по тому, с каким замиранием она произносила слова вроде «Занаду», «Самарканд» или «виноцветное море», я понимал, что и она ощущает волнение, что она тоже «странница в душе».

Дом был заставлен громоздкой мебелью, унаследованной со времен высоких потолков и слуг. В гостиной висели уильям-моррисовские занавески, стояло пианино, горка с фарфором, висела картина, изображавшая сборщиков куколя, работы А. Э. Расселла, друга бабушки Кейти.

Самой драгоценной вещью, которой я обладал в то время, была раковина моллюска, которую звали Мона. Отец привез ее мне из Вест-Индии. Я утыкался лицом в ее блестящую розовую вульву и слушал шум прибоя.

Однажды, когда бабушка Кейти показала мне репродукцию «Рождения Венеры» Боттичелли, я долго молился о том, чтобы из Моны вдруг выпрыгнула юная светловолосая красавица.

Бабушка Рут никогда меня не бранила. Это случилось всего раз — одним майским вечером 1944 года, когда я написал в воду, набранную в ванну. Наверное, я был одним из последних детей во всем мире, кого стращали призраком Бонопарта. «Если сделаешь это еще раз, — кричала она, — тебе влетит от Бони».

Как выглядит Бони, я знал по его фарфоровой статуэтке, стоявшей в шкафу: черные сапоги, белые штаны, позолоченные пуговицы и черная треуголка. А вот на карикатуре, которую нарисовала для меня бабушка Рут (это было подражание той карикатуре, которую для нее в детстве рисовал друг ее отца, Лоренс Альма-Тадема), из-под меховой треуголки торчали только тонкие длинные ножки.

В ту ночь — и еще много недель — мне снилось, что я встречаю Бони на тротуаре возле дома викария. Две половинки его шляпы раскрывались, будто двустворчатый моллюск, а внутри показывались ряды черных клыков и масса жестких сине-черных волос. Я падал туда — и с криком просыпался.

По пятницам мы с бабушкой Рут отправлялись в приходскую церковь и готовили ее к воскресной службе. Она протирала медные подсвечники, мела пол в хорах, заменяла украшения и расставляла свежие цветы на алтаре, а я тем временем карабкался на кафедру или вел воображаемые беседы с мистером Шекспиром.

Мистер Шекспир взирал на меня со своего надгробного памятника в северной части алтаря. У него была лысина и усики, загнутые кончиками кверху. Его левая рука покоилась на свитке бумаги, а правая держала перо.

Я назначил себя хранителем его могилы и гидом, требуя у американских солдат по три пенни за экскурсию. Первыми стихотворными строчками, которые я выучил наизусть, были четыре строки, высеченные на его надгробной плите:

Во имя Господа, мой друг,
Прах не копай, лежащий тут.
Блажен будь тот, кто камень чтит,
И проклят тот, кто не щадит.

Много лет спустя, в Венгрии, куда я отправился изучать археологию кочевников, мне посчастливилось своими глазами увидеть, как раскапывают гробницу гуннской «принцессы». Девушка лежала на спине, на черном земляном ложе. Ее хрупкие кости покрывал сплошной дождь золотых бляшек, а на груди у нее лежал скелет беркута с распростертыми крыльями.

Один из археологов позвал крестьянок, сгребавших сено в стога в поле неподалеку. Побросав свои грабли и столпившись у входа в гробницу, они начали торопливо креститься, как бы говоря: «Оставьте ее. Оставьте ее с возлюбленным. Оставьте ее наедине с Зевсом».

«И проклят тот, кто…» Мне вспомнился тогда этот призыв мистера Шекспира — и я впервые задумался: а не лежит ли это проклятье на самой археологии?

Когда в Стратфорде стояла хорошая погода, мы с бабушкой Рут — а за нами на натянутом поводке плелся ее кокер-спаниель Янтарь — отправлялись на прогулку, по словам бабушки, излюбленной тропой мистера Шекспира. Мы начинали путь от Колледж-стрит, проходили мимо силосного зернохранилища, мимо пенистого мельничного лотка, переходили Эвон по мосткам, а дальше шли по тропе до Уиэр-Брейка.

Это был лесок с зарослями орешника на склоне, сбегавший до самой реки. Весной там цвели примулы и колокольчики. Летом буйно разрастались крапива, ежевика и пурпурный вербейник, а внизу плескалась грязноватая водица.

Бабушка уверяла меня, что это то самое место, куда мистер Шекспир ходил на свидания с юной девушкой. Это был тот самый берег, где вился дикий тимьян. Но она никогда не объясняла, что такое свидание, и, сколько бы я ни искал, там не было и следа тимьяна и буквиц, хотя несколько поникших фиалок [3] мне удалось-таки обнаружить.

Много позже, когда я уже прочел пьесы мистера Шекспира и узнал, что такое свидание, мне пришло в голову, что Уиэр-Брейк — слишком уж грязное и колючее место, чтобы там встречались Титания и Основа: зато Офелия вполне могла бы там утопиться.

Бабушка Рут любила читать Шекспира вслух, и в те дни, когда трава была сухой, я свешивал ноги над речкой и слушал, как она декламирует «О музыка, ты пища для любви…», «Не действует по принужденью милость…» или «Отец твой спит на дне морском…»

«Отец твой спит на дне морском…» страшно печалило меня, потому что мой отец все еще был в море. Мне много раз снился один и тот же сон: что его корабль затонул, что у меня выросли жабры и рыбий хвост и я поплыл на дно океана, чтобы найти его там, и увидел блестящие жемчужины, которые когда-то были его ярко-синими глазами.

Спустя год или два помимо мистера Шекспира для разнообразия моя бабушка уже брала с собой антологию стихов, составленную специально для путешественников. Назывался этот сборник «Свободная дорога». У нее был зеленый клеенчатый переплет, а обложку украшали позолоченные ласточки.

Я любил наблюдать за ласточками. Весной, когда они прилетали, я знал, что скоро мои легкие очистятся от зеленой флегмы. Осенью, когда они весело щебетали, сидя на телеграфных проводах, я почти что мог сосчитать дни, оставшиеся до эвкалиптового ингалятора.

Внутри «Свободной дороги» были черно-белые форзацы в стиле Обри Бердслея, изображавшие узкую тропинку, вьющуюся по сосновому бору. Мы одно за другим одолевали стихотворения сборника.

Мы вставали и шли на Иннисфри. Мы текли по темным гротам без числа. Мы бродили, как тучи одинокой тень. Мы были счастливы в блеске дня, оплакивали Ликида, в слезах брели в чужих полях [4] и слушали скрипучую, завораживающую музыку Уолта Уитмена:

О, Людная Дорога…
Ты выражаешься яснее за меня, чем мог я сам бы.
Ты станешь для меня важнее, чем мои стихи.

Однажды бабушка Рут сказала мне, что когда-то наша фамилия писалась «Четтевинде», что означало на англосаксонском «извилистая дорога»; тогда-то в моей голове и зародилась догадка, что существует таинственная связь между этими тремя вещами — поэзией, моим собственным именем и самой дорогой.

Прогулки по Bruce Trail и около

Перед тем, как отправляться в пешие походы по Bruce Trail, мы купили себе карты с описанием имеющихся маршрутов.на участке Bruce Peninsula, издаваемые местным Клубом Bruce Trail.

Вообще, конечно, это потрясающе, что группа энтузиастов собралась в 60-х годах прошлого века и создала пешеходную тропу Bruce Trail, пролегающую от Ниагарского водопада до полуострова Bruce. Ее протяженность в настоящее время около 895 км, и еще на 435 км пролегают дополнительные маршруты, делающие возможным пешие прогулки по кругу с возвращением к исходной точке. И все это поддерживается благодаря усилиям волонтеров и поддержке членов клубов.

Мы прошли несколько круговых маршрутов, используя указанные выше карты, и убедились, что все тропинки находятся в отличном состоянии, на маршрутах имеются указатели направления. Одним словом, идти — одно удовольствие :). И, надо признать, что любителей пеших походов не мало. Каждый день в любую погоду мы встречали других туристов. Больше всего меня поражали девушки, идущие в одиночку — я бы не смогла :).

Маршруты, описанные в картах отличаются по сложности от простых, когда это просто прогулка в несколько километров по ровной местности, до очень сложных многокилометровых круговых маршрутов с частым изменением высот (т.е. надо то в гору карабкаться, то спускаться по крутому откосу). Сами карты мы оставили в коттедже, решив, что они нам больше не нужны, поэтому сейчас я уже точно не вспомню ни протяженность маршрутов, по которым мы ходили, ни их сложность. Впрочем, мы выбирали не самые сложные, но и не прогулочные :).

На первую прогулку мы отправлялись еще без карт. Мы знали, что недалеко от коттеджа расположен действующий маяк с небольшим музеем в районе Cabot Head. Туда и поехали.

Маяк расположен на небольшом полуострове, где мы обнаружили, что погода там существенно отличается от погоды у коттеджа. Мы выехали и возвратились в пасмурный и прохладный день, а у маяка светило солнце и было даже жарко.

Исследовали небольшой музейчик и сделали фото из окна маяка.

Потом прогулялись по недлинной тропинке, проложенной рядом с маяком.

Там обнаружили каменный пляж, на котором кто-то старательно возводил архитектурные сооружения :).

Читайте также:  Храм Ангкор Ват - Камбоджа

После маяка решили посмотреть еще одну местную достопримечательность — Дьявольский Памятник (Devil’s Monument), которая указана на обычных картах. И шли мы как-то неожиданно долго, все карабкаясь по каменной тропе и периодически останавливаясь полюбоваться видами.

Какой же изумительный цвет воды в Georgian Bay!

В итоге добрались до каменной чаши, которая и является этим памятником :).

А рядом с ней прямо из скалы потоками бежит вода и также исчезает в камнях. Вот этот водопадик — это все, что видно. Красиво, но сыро. А потому комаров прямо тучи :). Мы хотели спуститься к морю (ну то есть озеру Huron :)), но написанная от руки табличка оповещала, что там внизу мы можем встретить группу обнаженных людей. Погода, конечно, не подходящая для приема солнечных ванн, но кто их нудистов знает. Решили не беспокоить их своим появлением :).

На следующий день было ветрено и холодно, но мы все равно отправились гулять :). Сначала маршрут проходил по полям, по лесам и мы встретили журавля.

На маршруте нас все время сопровождал шум, похожий на работу строительной техники. Мы никак не могли понять в чем дело, пока не вышли к обрыву. В Georgian Bay был шторм и именно волны создавали рокот, который заглушал все другие звуки вокруг.

Маршрут был довольно короткий и мы не нагулялись :). Решили поехать в Tobermory и там обнаружили. прекрасную погоду :). По этому случаю мы отправились догуливать в Национальный парк Bruce Peninsula, ту его часть, которая расположена прямо рядом с городком.

Последний снимок в этом ряду сделан со смотровой вышки в парке.

Мы, кстати, в этом году первый раз купили годовой билет в онтарийские парки, рассчитывая, что за отпуск мы его точно окупим. И совершенно забыли, что парк Bruce Peninsula не онтарийский, а национальный :). Такое вот канадское сокровище :).

Следующая прогулка была совсем лесная и мокрая. Сначала мы прошлись по так называемой экологической тропе, длиной не более километра.

А потом решили идти по лесному маршруту, совершенно нефотогеничному :). Кроме того, после дождя было очень сыро и мы здорово вымокли. Фотоаппарат так и пролежал всю дорогу в рюкзаке и когда он срочно понадобился, доставать его было некогда.

А дело было в том, что прямо на тропинку перед нами вышел большой зверь и не спеша стал от нас удаляться. Кто это был, мы точно не знаем, скорее всего большой дикобраз. Но почему-то его вид так меня перепугал, что я не решилась следовать за зверем и он мирно удалился.

Следующий день мы провели в самом популярном месте парка Bruce Peninsula, где мы уже были пару лет назад.

С бабушкой по тамошним камням нам было лазить невозможно, поэтому фоток почти нет :).

Зато на следующий день мы с удовольствием погуляли по красивому и разнообразному маршруту в районе Cape Chin, если я не ошибаюсь.

Еще одна совместная вылазка, на этот раз в пещеры Greig’s Caves. Такой вот миленький семейный бизнес, более полувека приносящий доход собственникам земли.

Там интересно, если есть желание лезть в глубь пещер. Но все на ваш страх и риск :).

Потом был, наверное, самый трудный для меня маршрут в районе Lion’s Head. Мы шли больше 6 часов. Спуститься с горы, подняться в гору, и все по камням да по камням. Думала, не дойду :).

К счастью последние несколько километров шли по ровной дорожке в кленовом лесу, где я с удивлением заметила, что стволы у деревьев. белые! Ну прямо как березы, только клены :).

Заключительный наш маршрут был не такой сложный, хотя и очень протяженный (около 20 км). Тропа проходила по большей части по лесу, одной из достопримечательностей которого являются правильной формы провалы в скальной породе (pothole), проделанные много миллионов лет назад отступающим ледником.

Ну а на этом отпуск закончился :). И, честно говоря, я так находилась и нагулялась, что до сих пор не могу себя заставить выйти пройтись куда-нибудь на пару часиков :). Надеюсь, до следующего лета пройдет.

Chatwin Bruce – Брюс Чатвин – Тропы Песен (1987)

Chatwin Bruce – Брюс Чатвин – Тропы Песен (1987) краткое содержание

Брюс Чатвин – Тропы Песен (1987) читать онлайн бесплатно

Иногда я слышал, как мои бабушки обсуждают злосчастные судьбы этих родственников; и бабушка Рут обнимала меня, словно хотела оградить меня от желания последовать по их стопам. Однако по тому, с каким замиранием она произносила слова вроде «Занаду», «Самарканд» или «виноцветное море», я понимал, что и она ощущает волнение, что она тоже «странница в душе».

Дом был заставлен громоздкой мебелью, унаследованной со времен высоких потолков и слуг. В гостиной висели уильям-моррисовские занавески, стояло пианино, горка с фарфором, висела картина, изображавшая сборщиков куколя, работы А. Э. Расселла, друга бабушки Кейти.

Самой драгоценной вещью, которой я обладал в то время, была раковина моллюска, которую звали Мона. Отец привез ее мне из Вест-Индии. Я утыкался лицом в ее блестящую розовую вульву и слушал шум прибоя.

Однажды, когда бабушка Кейти показала мне репродукцию «Рождения Венеры» Боттичелли, я долго молился о том, чтобы из Моны вдруг выпрыгнула юная светловолосая красавица.

Бабушка Рут никогда меня не бранила. Это случилось всего раз — одним майским вечером 1944 года, когда я написал в воду, набранную в ванну. Наверное, я был одним из последних детей во всем мире, кого стращали призраком Бонопарта. «Если сделаешь это еще раз, — кричала она, — тебе влетит от Бони».

Как выглядит Бони, я знал по его фарфоровой статуэтке, стоявшей в шкафу: черные сапоги, белые штаны, позолоченные пуговицы и черная треуголка. А вот на карикатуре, которую нарисовала для меня бабушка Рут (это было подражание той карикатуре, которую для нее в детстве рисовал друг ее отца, Лоренс Альма-Тадема), из-под меховой треуголки торчали только тонкие длинные ножки.

В ту ночь — и еще много недель — мне снилось, что я встречаю Бони на тротуаре возле дома викария. Две половинки его шляпы раскрывались, будто двустворчатый моллюск, а внутри показывались ряды черных клыков и масса жестких сине-черных волос. Я падал туда — и с криком просыпался.

По пятницам мы с бабушкой Рут отправлялись в приходскую церковь и готовили ее к воскресной службе. Она протирала медные подсвечники, мела пол в хорах, заменяла украшения и расставляла свежие цветы на алтаре, а я тем временем карабкался на кафедру или вел воображаемые беседы с мистером Шекспиром.

Мистер Шекспир взирал на меня со своего надгробного памятника в северной части алтаря. У него была лысина и усики, загнутые кончиками кверху. Его левая рука покоилась на свитке бумаги, а правая держала перо.

Я назначил себя хранителем его могилы и гидом, требуя у американских солдат по три пенни за экскурсию. Первыми стихотворными строчками, которые я выучил наизусть, были четыре строки, высеченные на его надгробной плите:

Во имя Господа, мой друг,
Прах не копай, лежащий тут.
Блажен будь тот, кто камень чтит,
И проклят тот, кто не щадит.

Много лет спустя, в Венгрии, куда я отправился изучать археологию кочевников, мне посчастливилось своими глазами увидеть, как раскапывают гробницу гуннской «принцессы». Девушка лежала на спине, на черном земляном ложе. Ее хрупкие кости покрывал сплошной дождь золотых бляшек, а на груди у нее лежал скелет беркута с распростертыми крыльями.

Один из археологов позвал крестьянок, сгребавших сено в стога в поле неподалеку. Побросав свои грабли и столпившись у входа в гробницу, они начали торопливо креститься, как бы говоря: «Оставьте ее. Оставьте ее с возлюбленным. Оставьте ее наедине с Зевсом».

«И проклят тот, кто…» Мне вспомнился тогда этот призыв мистера Шекспира — и я впервые задумался: а не лежит ли это проклятье на самой археологии?

Когда в Стратфорде стояла хорошая погода, мы с бабушкой Рут — а за нами на натянутом поводке плелся ее кокер-спаниель Янтарь — отправлялись на прогулку, по словам бабушки, излюбленной тропой мистера Шекспира. Мы начинали путь от Колледж-стрит, проходили мимо силосного зернохранилища, мимо пенистого мельничного лотка, переходили Эвон по мосткам, а дальше шли по тропе до Уиэр-Брейка.

Это был лесок с зарослями орешника на склоне, сбегавший до самой реки. Весной там цвели примулы и колокольчики. Летом буйно разрастались крапива, ежевика и пурпурный вербейник, а внизу плескалась грязноватая водица.

Бабушка уверяла меня, что это то самое место, куда мистер Шекспир ходил на свидания с юной девушкой. Это был тот самый берег, где вился дикий тимьян. Но она никогда не объясняла, что такое свидание, и, сколько бы я ни искал, там не было и следа тимьяна и буквиц, хотя несколько поникших фиалок [3] мне удалось-таки обнаружить.

Много позже, когда я уже прочел пьесы мистера Шекспира и узнал, что такое свидание, мне пришло в голову, что Уиэр-Брейк — слишком уж грязное и колючее место, чтобы там встречались Титания и Основа: зато Офелия вполне могла бы там утопиться.

Бабушка Рут любила читать Шекспира вслух, и в те дни, когда трава была сухой, я свешивал ноги над речкой и слушал, как она декламирует «О музыка, ты пища для любви…», «Не действует по принужденью милость…» или «Отец твой спит на дне морском…»

«Отец твой спит на дне морском…» страшно печалило меня, потому что мой отец все еще был в море. Мне много раз снился один и тот же сон: что его корабль затонул, что у меня выросли жабры и рыбий хвост и я поплыл на дно океана, чтобы найти его там, и увидел блестящие жемчужины, которые когда-то были его ярко-синими глазами.

Спустя год или два помимо мистера Шекспира для разнообразия моя бабушка уже брала с собой антологию стихов, составленную специально для путешественников. Назывался этот сборник «Свободная дорога». У нее был зеленый клеенчатый переплет, а обложку украшали позолоченные ласточки.

Я любил наблюдать за ласточками. Весной, когда они прилетали, я знал, что скоро мои легкие очистятся от зеленой флегмы. Осенью, когда они весело щебетали, сидя на телеграфных проводах, я почти что мог сосчитать дни, оставшиеся до эвкалиптового ингалятора.

Внутри «Свободной дороги» были черно-белые форзацы в стиле Обри Бердслея, изображавшие узкую тропинку, вьющуюся по сосновому бору. Мы одно за другим одолевали стихотворения сборника.

Мы вставали и шли на Иннисфри. Мы текли по темным гротам без числа. Мы бродили, как тучи одинокой тень. Мы были счастливы в блеске дня, оплакивали Ликида, в слезах брели в чужих полях [4] и слушали скрипучую, завораживающую музыку Уолта Уитмена:

О, Людная Дорога…
Ты выражаешься яснее за меня, чем мог я сам бы.
Ты станешь для меня важнее, чем мои стихи.

Однажды бабушка Рут сказала мне, что когда-то наша фамилия писалась «Четтевинде», что означало на англосаксонском «извилистая дорога»; тогда-то в моей голове и зародилась догадка, что существует таинственная связь между этими тремя вещами — поэзией, моим собственным именем и самой дорогой.

Ссылка на основную публикацию